1963 год

История русского рока

Этот год запомнился тем, что в мире началась массовая истерия, получившая название «битломания». На каждом концерте «ливерпульской четверки» десяток девчонок обязательно падало в обморок от одного счастья видеть Джона, Поля, Джорджа и Ринго. 4 ноября на концерте The Beatles присутствовала королевская семья. Осенью The Beatles выпустили свой второй лонгплей «With The Beatles» и отправились на гастроли. Первая же поездка «ливерпульской четверки» за границу ознаменовала начало экспансии английского биг-бита в мировые чартсы. Этот процесс называют «Британским нашествием». С 1963 года английские группы, играющие мерси-бит, начинает полностью доминировать в мировых хит-парадах, практически вытеснив оттуда американские группы. Мерси-бит захватывает весь мир.

Но в Советском Союзе The Beatles были восприняты не сразу. Бас-гитарист легендарной московской группы «Второе Дыхание» Николай Ширяев вспоминал, что в то время он больше «западал» на буги-вуги и рок-н-ролл,  а когда появились The Beatles, то он не сразу их переварил: «Буги-вуги и рок-н-ролл я слушал по радио и мне они нравились больше».

О том же рассказывал Александр Агеев, главный концертный администратор Московской рок-лаборатории, а тогда – ученик одной из московских школ: «У нас в школе магнитофон был только у одного человека, у Коли по прозвищу «Индеец», вернее – у его старшего брата. Это был большой ящик величиной со шкаф, который назывался «Днiпро». Старший брат Индейца учился у нас же в школе, но он не подпускал Кольку к магнитофону. Но когда старшего брата не было дома, Индеец открывал этот шкаф, и мы доставали магнитофон и коробки с пленками. На коробках было написано что-то по-английски, но мы еще не понимали языка, поэтому я отрывочно помню, что это были Конни Фрэнсис и Брэнда Ли. Мы слушали это, открыв рот, потому что такое больше не звучало нигде. А потом Колин брат принес «Битлов». До нас уже доходили, конечно, слухи, что это круто, что это по всему миру катит! Мы ножом отжали замок у шкафа, поставили катушку, врубили магнитофон, но... «Битлы» нам не понравились: «Медленно играют чуваки», - поделились мы друг с другом. Так что по поводу «Битлов» мы не ахали и не охали. Нам тогда нравились Чабби Чеккер, Элвис Пресли, Брэнда Ли, которая визжала так, будто ее резали. А тут чуваки как-то очень медленно играли. Мы прочувствовали «Битлов», лишь когда к нам пришел альбом «Hard days Nights», но это было уже позже».

 

Любовь советских людей в тот год была отдана югославскому певцу Джордже Марьяновичу. После того, как он во время гастролей по СССР спел живьем песню  «Devojko mala» («Маленькая девочка»), началась всесоюзная «джорджемания». Певец давал по три концерта в день, толпы поклонников могла сдержать только конная милиция.

16 июня в полет вокруг Земли отправился корабль «Восток-6», пилотируемый Валентиной Терешковой. После этого появился даже кавер-вариант «Маленькой девочки», посвященный полету в космос Валентины Терешковой. Эту песню исполняла советская певица Нина Пантелеева:

«В огромном небе, необъятном небе

Летит девчонка над страной своей.

Кто в небе не был, кто ни разу не был –

Пускай вздыхает и завидует ей.

Она мечтала, много лет мечтала,

Что будет трогать облака рукой.

Пора настала - и пилотом стала,

И вот летает высоко над землей...»

 

В этом же году родился первый советский твист.

Началось все с того, что советская певица Тамара Миансарова в 1963 году приняла участие в фестивале песни в Сопоте, где завоевала Гран-при за песню «Солнечный круг». Но домой, в Советский Союз певица возвращалась не только с главным призом популярного фестиваля. В Польше в то время царил твист. Тамара тут же загорелась модными ритмами и записала новую песню «Руде Рыц», которая у нас стала известна, как «Рыжик». Так Тамара Миансарова завезла в нашу страну твист.

 Тамара Миансарова. Кадр из клипа "Рыжик" 

Осенью того же года композитор Юрий Саульский предложил Тамаре Миансаровой записать песню «Черный кот» - это и  был первый советский твист.

Юрий Саульский рассказывал, как в конце 1963 года в его маленькой квартирке на Садово-Спасской появился поэт Михаил Танич и принес текст «Черного кота». Незадолго до этого они написали «датскую» песенку (так назывались песни,  сочиняемые к памятным датам) ко Дню военно-морского флота. Это был простенький марш. И слова у него были соответствующими, пустяковыми:

«Зачехленные дула могучих орудий

И глаза загорелых ребят...»

По словам Саульского, Михаилу Таничу было совестно за ту поделку, и он предложил: «Давай, Юра, теперь нормальную песню сделаем!» - и протянул листочек со словами. Саульский сел за рояль и на одном дыхании, за четверть часа сочинил для «Черного кота» веселую мелодию.

В тот же день Танич и Саульский отправились в редакцию радиопрограммы «С добрым утром!». В этой редакции работали мастера, люди с большим опытом, вкусом и, главное, острым нюхом: Валентин Козлов, Виталий Аленин, Наталья Ростовцева. Прослушав песенку, они сказали, что эта песня будет эпидемически популярной. Саульский с Таничем с удовольствием им поверили, и тут же всю редакцию повели в ресторан отмечать будущий шлягер. И отметили – на все деньги, что наскребли у себя карманах.

Первой эту песню записала певица Людмила Шорникова. Но через некоторое время «Черного кота» исполнила Тамара Миансарова, и именно ее запись сделала эту песню широко известной. «Спецы» из «Доброго утра» оказались правы:  «Черного кота» запели не только по всему Советскому Союзу, но и в странах Восточной Европы – в Польше, Чехословакии, ГДР. Однако советская официальная критика отнеслась к этому твисту плохо. С одной стороны  власти понимали, что «Черный кот» - это шутка, анекдот, но с другой стороны увидели в строчках Танича некий подтекст. Но публика требовала именно «Черного кота», и  долгое время  Тамара Миансарова исполняла этот твист без разрешения, на свой страх и риск.

 

26 марта 1963 года Москва открыла для себя певца Муслима Магомаева. В Кремлевском Дворце съездов проходила Декада культуры и искус­ства Азербайджана. В столицу СССР съехались лучшие художе­ственные коллективы республики, признанные мастера и начинающая молодежь.

«На всех концертах меня принимали тепло, - вспоминает Муслим Магомаев в своей книге «Любовь моя – мелодия». - Я пел куп­леты Мефистофеля из «Фауста» Гуно, арию Гасан-хана из нашей национальной оперы «Кёр-оглы» У.Гаджибекова, «Хотят ли русские войны»... Были аплодисменты, ко­торые в огромном зале КДС напоминали отдаленный шум прибоя. Но своей артистической интуицией я не чувство­вал какого-то особого успеха...»

 Муслим Магомаев

Зато пресса очень активно откликнулась на успех Магомаева. 30 марта в газетах появилась информация ТАСС с концерта азербайджанских артистов в Кремлев­ском Дворце съездов, где сообщалось: «...самый боль­шой, можно сказать, редкий успех достался М.Магомаеву. Его великолепные вокальные данные, блистательная тех­ника дают основание говорить, что в оперу пришел бога­то одаренный молодой артист».

Требовательная Клавдия Ивановна Шульженко вспоминала впоследствии: «Как только Магомаев появил­ся — это стало явлением. Он был на голову выше всех молодых. Он всем безумно нравился...»

Сам Магомаев рассказывал, что самым дорогим отзывом для него стало мнение билетеров Кремлевского дворца, которые написали на концертной программке пожелание молодому певцу: «Мы, билетеры — невольные свидетели восторгов и разочарований зрителей. Радуемся Вашему успеху в таком замечательном зале. Надеемся еще услышать Вас и Ваше­го Фигаро на нашей сцене. Большому кораблю — боль­шое плавание».

После успешного выступления на декаде культуры и искус­ства Азербайджана, Магомаев получил предложение спеть сольный концерт в Концертном зале имени Чайковского.

10 ноября 1963 года возле гигантского серого здания Московской филармонии бурлила толпа. Жела­ющих попасть на концерт Магомаева было столько, что входная дверь была снесена с петель.

«В зале что-то шевелилось и гудело, - вспоминал Муслим Магомаев. - Гулко, отдален­но, нереально отозвался голос ведущей. Странные звуки собственного имени. Все как во сне.

Потом было так, как это бывало с артистами во все времена, как будет во веки веков. Волнение почти до по­тери сознания, а потом ты с ужасом и неотвратимостью понимаешь, что все уже началось.

Помню только, как закружилась голова от невозмож­ности справиться с напряжением. И вдруг почти все за­был и начал петь, только петь... Позже вскользь успел заметить, что в зале аншлаг и что люди стоят в прохо­дах...

Концерт прошел лучше, чем я ожидал... Вместо объявленных в программе шестнад­цати вещей в тот вечер я спел двадцать три: в незаплани­рованном третьем отделении я пел итальянские и совре­менные песни...

Потом меня упрекали, что в классическом концерте я пел эстрадные песни. Но когда я их пел? Разошлась чин­ная часть публики. Уже выключили свет, увезли рояль, а к авансцене зала, с балконов, с галерки все стекалась толпа поклонников — человек триста. Они стояли и хлопали... Вот тогда и началось третье отделение. Ни Баха, ни Генделя, ни Чайковского, ни Верди. Эти почтенные джентльмены покинули зал вместе с академической пуб­ликой. А я выходил и выходил в уже полутемный зал и после десяти-двенадцати поклонов попросил вернуть ро­яль. Моя строгая редакторша Диза Арамовна Картышева, музыкальный редактор Московской филармо­нии, ворчала за кулисами: по филармоническому протоколу концерт за­кончен, артисту пора отдыхать.

Какое там! У нас в разгаре было стихийное третье от­деление концерта. Я сел за рояль — тогда-то и наступило время эстрады. «Come prima», «Guarda che Luna» и стре­мительный твист Челентано «Двадцать четыре тысячи по­целуев»...

Потом я, учитывая разные вкусы, стал строить кон­церты именно так: из классических произведений и эст­радных номеров. Первое отделение — классика, второе — эстрада. К симфоническому оркестру присоединялась ги­тара, ударные и бас. Симфонический оркестр превращал­ся в эстрадно-симфонический. Это стало традицией».

 «Муслим Магомаев был нашим кумиром! – Александр Агеев. - Мы, конечно, понимали, что Чабби Чеккер круче, но твисты Магомаева - это просто бэст! Другое дело, что мы чувствовали, что у Магомаева есть как бы два репертуара: один - официальный и другой, состоявший из шейков и твистов, который как раз нам и нравился. Мы не знали, запрещали ли ему их петь на концертах, но мы четко просекли, что есть цензура, потому что даже когда приезжали зарубежные артисты, например, польские группы, всегда у них были проблемы...»

 

В 1963 году в Москве уже существовала достаточно обширная публика, хорошо осведомленная о том, что происходит в мире. Если в 1957 году, во время фестиваля молодежи и студентов появилось ощущение, будто окошко открыли, то в 1963 году потребление современных ритмов уже превратилось в обычай.

Интересную историю о том, как в Москву поступала музыкальная информация, рассказал музыкант группы «Аргонавты» Георгий Седов: «Куратором школы, где я учился, был институт акустики. Этот институт имел свое судно, которое с акустическими исследованиями ходило в далекие воды. И что там делали ребята? Они на магнитофоны, на которые полагалось записывать какие-то шумы моря, записывали местные радиостанции и привозили бобины в Москву. Так эти бобины доходили до нас и мы слушали эту музыку, а потом эти ритмы мы пытались как-то реализовать уже в наших композициях. Я  тогда был совершенно «повернут» на Пресли и на Билле Хейли...»

 Разумеется, поток информации привел к тому, что в 1962 – 1963 годах в Москве начали появляться  первые рок-группы. Правда, сам термин «рок» еще не произносился вслух, он войдет в обиход значительно позже. Тогда говорили «бит-группа» или «поп-группа».

Поначалу эти группы состояли, как правило, из детей дипломатов и иностранных студентов, обучавшихся в московских вузах. Самой известной была группа «Тараканы», в которой играли польские  студенты. У «Тараканов» были три гитары и барабаны - чисто «битловский» состав: Чарек Левандовский играл на лидер-гитаре, Войтек Витерковский - на ритм-гитаре, Яцек Левандовский - на басу, а венгр Пол Хамери - на барабанах. Они репетировали в МГУ, хотя учились в разных вузах.

Александр Агеев рассказывал, что в его дворовой компании был тогда такой прикол: через дырку в заборе школьники пролезали на территорию института имени Склифософского и старались правдами и неправдами проникнуть в морг на трупы  посмотреть. Однажды во время такого путешествия Саша заметил у двери, ведущей в приемный покой, рукописное объявление о праздничном вечере, на котором должна была выступать советско-болгарская бит-группа «Леопарды». Вместе с друзьями Агеев отправился на вечер и, заплатив по тридцать копеек за вход, ребята оказались в совершенно фантастической атмосфере настоящего бит-концерта: группа играла знакомые хиты, а поклонницы взвизгивали в кульминационных местах. «С  тех пор я стал отыскивать такие концерты и старался на них попасть», - вспоминал Александр Агеев.

 

В 1963 году  в Москве появилась бит-группа «Братья» (или «Бразерз»). Эту группу основали братья Тимашовы, Сергей (ударные) и Аркадий (лидер-гитара, аккордеон), и братья Сиротские, Владимир и Валерий (оба - гитары), - почему ансамбль и был назван «Братья». На клавишах в группе играл  Вячеслав Черныш (позже – «Сокол»). Группа исполняла «фирменные» танцевальные шлягеры: рок-н-роллы, кантри, блюзы, пьесы Бенни Гудмена и даже «Цыганочку» с блатным выходом. Репетиции проходили дома у В. Черныша. Первое выступление группы состоялось осенью 1963 года в Сокольниках, в Доме отдыха «Оленьи пруды».

 

Вячеслав Черныш, клавишник группы "Братья" 

В декабре на свет появилась и первая питерская бит-группа «Странники». Музыканты исполняли инструментальные пьесы из репертуара групп The Shadows и The Ventures, а также коммерческий мейнстрим тех лет (Н.Седака, П.Бун, П.Анка и др.).

 

На экраны советских кинотеатров вышел фантастический фильм Михаила Каюрова и Отара Коберидзе «Мечте навстречу», в котором рассказывалось о том, как советские космонавты пришли на помощь пришельцам с планеты Центурий, чей звездолет потерпел аварию недалеко от Марса. В этом фильме впервые прозвучала «космическая» музыка Эдуарда Артемьева.

 

Владимир Мулявин, талантливый студент свердловского музыкального училища, в этом году был приглашен на работу в Белорусскую государственную филармонию в качестве артиста-гитариста. Как он позже вспоминал, первое, что его потрясло на вокзале, когда он приехал в Минск, было слово «МIНСК», написанное по-белорусски. Второе потрясение: он оставил свой чемодан на стоянке такси, но, вернувшись, нашел его на том же месте!

 

Между тем напряжение в области культуры нарастало. Цепляясь за отжившие стереотипы, не желая расставаться со своей монополией на истину, хрущевское руководство непрестанно поучало художников, поэтов, музыкантов, как жить и как творить. Чиновники ждали от них угодничества, а не творчества, а неугодные мысли и непонятные художественные формы объявлялись государственно опасными. Возник узел позамысловатее морского, и время требовало, чтобы он был разрублен...